МЫ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ

GEDENKBUCH

Электронная книга памяти
российских немцев

О ПРОЕКТЕ ФОТОГАЛЕРЕЯ ПАМЯТНЫЕ
МЕСТА
ПУБЛИКАЦИИ
ПОИСК ПО ОБД

ПАМЯТНЫЕ
МЕСТА

Карты ИТЛ и спецпоселений
ГУЛАГ СССРКарта лагерей Свердловской области 1930-нач. 50-х гг. Ивдельлаг 1951 г.БогословлагТагилллагЧелябинск, Металлургический р-н. Карта Р. РомбергаГенплан ЧелябметаллургстрояИТЛ Бакалстрой-ЧМС (Фрицляндия).Карта ИТЛ БМК-ЧМС и спецпоселения Челябинской области (1940-начало 50-х гг.).Спецпоселения Свердловской области 1930-50-х гг.Карта Свердловской области с обозначением ИТЛ, УИТЛК, комендатур ОСП и численности спецпоселенцев нач. 50-х гг.Карта спецпоселений Свердловской области (1949).Карта спецпоселений Чкаловской (Оренбургской) области(1949-1950 гг.).Спецпоселения ХМАО
Некрополи и памятные знаки

ПОИСК ПО ОБД

Расширенный поиск


Книга памяти немцев-трудармейцев

Бакалстрой-Челябметаллургстрой.
1942–1946

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие Введение
Глава 1. Принудительный труд на строительстве Челябинского металлургического завода
1.1.
ИТЛ Челябметаллургстроя: создание, этапы развития, численность и категории спецконтингента  (КирилловВ.М.)
1.2.
Формирование и использование в строительстве рабочих колонн мобилизованных немцев  (Гончаров Г. А.)
1.3.
Трудмобилизованные из Средне-Азиатского военного округа на строительстве Челябинского металлургического завода  (Шмыров Б. Д.)
1.4.
Начальником Бакалстроя утвердить...  (Шмыров Б. Д.)
1.5.
Сопротивление и протест узников лагеря  (Кригер В.)
1.6.
Особенности репрессивной политики в лагерной зоне  (Кригер В.)
1.7.
Отношение лагерной администрации и вольнонаемного персонала к мобилизованному контингенту  (Кригер В.)
Глава 2. Жизнь, труд, смерть в лагере и за его пределами
2.1.
Условия жизни и труда трудмобилизованных советских немцев  (Гончаров Г. А.)
2.2.
Условия жизни и труда трудмобилизованных из Средне-Азиатского военного округа  (Шмыров Б. Д.)
2.3.
Физическое состояние и производительность труда спецконтингента (Кириллов В. М.)
2.4.
Динамика движения контингентов ИТЛ БМК-ЧМС и показатели смертности (Цепкалова А. А.)
2.5.
Повседневная жизнь населения индустриального центра в условиях режима военного времени: бытовые аспекты (Палецких Н. П.)
2.6.
Социальный портрет мобилизованных немцев (Разинков С. Л.)

Глава 3. Историография репрессивной политики, реабилитация и увековечение памяти о российских немцах
3.1.
Историографические проблемы репрессивной политики против советских немцев в отечественной исторической науке (Кириллов В. М.)
3.2.
Проблемы реабилитации и память об узниках трудовых лагерей
  • С государственным размахом (Нахтигаль А. Я.)
  • Справедливость через реабилитацию (Нахтигаль А. Я.)
  • Реабилитация – кто против? (Нахтигаль А. Я.)
  • Музей истории российских немцев (Понкратова Т. В.)
  • Спаситель пришел напомнить (Садчикова Л.)

    Глава 4. Архивные документы
    4.1.
    Источники по истории Главпромстроя (Бородкин Л. И., Цепкалова А. А., Гонцова М. В.)
    4.2.
    Строительство завода и ИТЛ
    4.3.
    Трудовая мобилизация
    4.4.
    Репрессивная политика в лагере
    4.5.
    Сопротивление и протест
    4.6.
    Жизнь и труд в ИТЛ Челябметаллургстроя
    4.7.
    Реабилитация
    Глава 5.Жизнь и судьба трудармейцев (воспоминания, биографии, статьи)
  • Альтергот Владимир Федорович
  • Балтаджи Николай Христофорович
  • Бальцер Франц Корнеевич
  • Блянк Ричард Рудольфович
  • Зотов (Беккер) Михаил Васильевич: поэт, художник, трудармеец
  • Беккер Эдуард Федорович
  • Брейтенбьюхер Андрей Андреевич
  • Венкелер Отто Эдуардович
  • Витлиф Губерт Михайлович
  • Вольтер Герхард (Григорий) Андреевич
  • Гаар Эдмунд[т] Робертович
  • Геммерлинг Георгий Владимирович
  • Геммерлинг Юрий Владимирович
  • Герш Людвиг Вильгельмович Их сделали врагами
  • Гетц Андрей Иванович "Жизнь закалила характер"
  • Гопфауф Эдуард Гильярович
  • Горст Александр Георгиевич
  • Горст Отто Фридрихович
  • Гофман (Линк) Лидия Андреевна
  • Зальман Юрий Карлович
  • Ильг Вильгельм Яковлевич
  • Кирш Рейнгард Адольфович
  • Книсс Иоганес Георгиевич
  • Киуру Яков Фомич
  • Кох Яков
  • Крамер Эрнст Вильгельмович
  • Крудер Андреас
  • Кун Петр Петрович
  • Ленц Николай Андреевич
  • Люфт Виталий Иванович
  • Майер Рудольф Иванович
  • Мильке Илья Евгеньевич
  • Махрик Михаил Наумович
  • Мейснер Арутюн Владимирович
  • Отт Давид Давидович
  • Оттен Генрих Фердинандович
  • Отто Александр Петрович
  • Пауль Виктор Иванович
  • Пельтцер Федор Оскарович
  • Руш А.лександр Александрович
  • Тесске Рудольф Эдуардович
  • Фабер Герберт Иванович
  • Фаст Иван Рудольфович
  • Фишер Александр Павлович
  • Фоос Александр Александрович, Бейм Федор Федорович "Друзья"
  • Фукс Виктор Генрихович
  • Цейтлер Герберт Гербертович
  • Шейфер Христиан Федерович
  • Шлей Том Иванович "Степной ребенок"
  • Шнейдер Генрих Генрихович
  • Шнейдер Фридрих Генрихович
  • Штоль Михаил Мартынович
  • Шуберт Иван Готлибович
  • Шульмайстер Эвальд Иосифович "Нас вылечит правда"
  • Шуравина Мария Ивановна
  • Экк Клеменс
  • Эрдман Герберт Гербертович
    Заключение
    Именной указатель
    Предметный указатель
    Список сокращений
    Авторы

    Палецких Н.П.

    2.5. Повседневная жизнь населения индустриального центра в условиях режима военного времени: бытовые аспекты

    Заметным фактом современной историографии советского общества стала разработка проблематики, связанной с повседневностью. Волна исследовательского интереса вызвала множественные трактовки как самого понятия «повседневность», так и ее структурного наполнения. Анализируя различные дефиниции, М.М. Кром справедливо указал на отсутствие «универсального, на все случаи пригодного понятия «повседневность». Следует согласиться и с мнением Я.В. Верменич: повседневность настолько многолика, что все попытки ввести ее в четко обозначенные рамки «пробуксовывают»[1]. Подтверждением важности этого предупреждения явились новейшие исследования, выполненные М.В. Гонцовой и В.В. Соловьевой на уральском материале военного периода[2]. Эти работы поднимают планку изучения социальной истории Урала военной поры на новый уровень, т.к. впервые акцентируют смысловые параметры локальной повседневности, однако «повседневность» и «быт» рассматриваются в них в качестве синонимичных категорий.

    Свою задачу автор предлагаемой ниже статьи усматривает в том, чтобы, разграничивая понятия «повседневность» и «быт» и избегая краеведческой детализации, попытаться систематизировать конкретно-исторический материал, относящийся к будничной жизни обитателей Челябинска военных лет. Учитывался комплекс факторов: общеисторических (война, всемерная мобилизация под лозунгом «Все для фронта, все для победы!», социальная политика государства); локально-ситуационных (индустриальный центр, эвакуация и размещение предприятий и населения, климатические условия, время года и т.д.); социальных (принадлежность людей к той или иной социальной группе). Изложение материала подчинено эскизному (и заведомо неравномерному) показу а) пространственного оформления повседневности и внешних условий существования (город в целом, городской район, место работы или учебы, жилище, коммунально-бытовая инфраструктура); б) временных контуров повседневности (бюджет времени, распорядок дня, жизненные сценарии и ритмы); в) собственно событий и процессов жизнедеятельности, их характера и качества); г) ментальных координат повседневности (восприятие, толкование, оценки, массовая и индивидуальная адаптация, поведенческие реакции). В силу многослойности темы и невозможности разложить ее «по полочкам» автор вынужден вводить самоограничения в выбор проблематики и в ее раскрытие.

    К началу Великой Отечественной войны общая площадь города Челябинска составляла 20 тыс. га, а численность постоянного населения равнялась 270 тыс. человек[3]. В течение 1930-х гг. Челябинск превратился в город-завод. Стремительные темпы крупномасштабного промышленного строительства создавали противоречивый образ бурно растущего города и контрастную среду обитания разных социальных групп. Изменениям в облике города, его жилом фонде и коммунально-бытовом обустройстве посвящена отдельная глава «Индустриальный город как социалистический идеал и советская действительность» с характерными внутренними подзаголовками «Соцгородок ЧТЗ как образцовая жилая зона», «Рабочие бараки в трущобах» в книге Л. Самуэльсона[4].

    Накануне войны в центральной части города среди конгломерата одноэтажных деревянных домиков, складов, контор и прочих нежилых строений высились одиночные многоэтажные постройки, расширялись, асфальтировались и благоустраивались главные улицы. На городских окраинах доминировали промышленные объекты, к которым примыкали жилые зоны и учреждения соцкультбыта. Здесь сложились ядра заводских районов - соцгорода, трансформировавшиеся в городские районы. Соцгород ЧТЗ положил начало Тракторозаводскому району, КБС – Ленинскому. Соцгорода в концепции социалистического расселения понимались как промышленно-селитебные комплексы, где сочетались предприятие и жилой массив (состоящий из многоквартирных домов и общежитий) с системой коллективизированного культурно-бытового обслуживания. Телеологический смысл феномена соцгородов и их внутренней структуры заключался в создании действенного механизма управления людьми, объединенными в трудо-бытовые коллективы на уровне завода, цеха, участка, бригады и т.д. [5] Соцгорода должны были стать местом социальной инженерии и средой коммунистического воспитания.

    Соцгородами, однако, не исчерпывалась призаводская, окраинная застройка. Наряду с ними существовали так называемые плановые барачные городки, поселки усадебного типа и множество абсолютно неблагоустроенных земляночных поселков. Имелись также кварталы или точки городского ландшафта без привязки к промпредприятиям. Внутри разраставшегося города застроенные территории перемежались как пустырями, так и полосами озеленения, отвечавшими задачам маскировки подвижных и неподвижных целей в случае воздушного налета.

    В довоенной пространственной организации города можно найти основания и тенденции развертывания повседневной жизни челябинцев, получившие закрепление в экстремальной обстановке войны. В первую очередь к ним относится социальная привязка большинства населения к месту работы. Оно должно было выступать главным источником укорененности людей в жизни, т.к. именно здесь происходило распределение средств к существованию и поощрение социальными благами, выстраивались линии отношений между людьми, внедрялись коллективные формы досуга и т.д.

    Во-вторых, за годы индустриализации в Челябинске, как и в других городах региона, в модифицированном виде восстановилась характерная для дореволюционного Урала традиция заводского патернализма[6] в бытовом устройстве рабочего социума. Теперь этот патернализм имел государственно-ведомственный и избирательный характер. Но, как и прежде, сопрягался с разнообразными способами самообеспечения населения.

    В-третьих, включенность в трудовые коллективы и массовые общественные организации, «барачная цивилизация» и покомнатно-посемейное расселение (коммуналки) в многоквартирных домах ставили основные процессы жизнедеятельности (труд, обучение, быт, досуг) под разносторонний контроль, урезали приватность жизни и в то же время усиливали коллективистские начала в образе жизни малых общностей.

    В-четвертых, массовый жизненный опыт, по крайней мере, двух поколений, почерпнутый как уроженцами Челябинска, так и недавними выходцами из деревни в эпоху революционных бурь и потрясений 20-30-х гг., был означен неприхотливостью бытовых запросов, привычкой к жизненным неудобствам и жалкому антуражу среды обитания.

    Вышеперечисленные основания и тенденции наверняка можно дополнить, но и названного достаточно для предположения: с точки зрения повседневной жизни его населения индустриальный Челябинск был во многом готов к переходу в статус города глубокого тыла, к перенастройке на задачи военного времени.

    Войну ждали, к ней готовились. И, тем не менее, день 22 июня 1941 г. внезапно разорвал жизнь народа и каждого человека на эпохальные части, стал судьбоносной вехой даже для тех, кому только предстояло родиться (в медицинской практике, например, еще и в 1970-е гг. бытовали понятия «военный ребенок» и «послевоенный ребенок», подразумевавшие вполне определенные биометрические показатели и особенности). Первым днем мобилизации военнообязанных 1905-1918 годов рождения было объявлено 23 июня. Военнообязанные 1919-1921 г.р. к этому времени находились на срочной службе. По мобилизации и добровольно во фронтовое пекло навсегда уходили десятки тысяч людей. Уже в августе 1941 г. ГКО принял постановление о новой массовой мобилизации – военнообязанных 1890-1904 г.р. и призывников 1922-1923 г.р., т.е. людей в возрасте 36-50 и 18-19 лет. Профессор Л.К Аблин вспоминал: «22 июня 1941 года заставило всю жизнь в стране перестраиваться на военный лад. Наш институт (ЧИМСХ) не стал исключением…Наш второй курс будущих механиков набора 1939 года в своем составе убывал на глазах: со 125 до 16 студентов. Продолжали учебу четверо девчат и двенадцать парней, в основном «очкариков»[7].

    Атмосфера первых дней войны и мобилизации в официальных документах того времени в целом не приукрашивалась. Констатируя патриотический подъем и приводя примеры его проявлений, партийные функционеры и сотрудники органов НКВД отмечали и факты антисоветских высказываний, многочисленные случаи опозданий на призывные пункты, явку мобилизованных в пьяном виде и дебоши («рекрутчину»). Вне информационных сводок оказались обычные человеческие реакции на обрушившуюся беду: скорбное молчание у репродукторов, растерянность, недоумение, тревога, страх, слезы. Вряд ли массовое сознание было обмануто словами из радиообращения В.М. Молотова о том, что в результате нападения германских войск «убито и ранено более двухсот человек»[8]. Провожавший на войну отца в том момент семилетний мальчик позднее вспоминал, что когда прозвучала команда «По вагонам!», раздался «такой вой и рев», какого он в своей жизни больше никогда не слышал[9].

    Не обманывалось население и насчет необходимости запастись всем жизненно важным. Спрос на предметы первой необходимости был ажиотажным, резко выросли объемы их продажи. Магазин № 14 в Тракторозаводском районе с 14 по 20 июня продал соли 101 кг, мыла 850 кг, а с 20 по 24 июня – соответственно 560 и 1200 кг. В десятки раз больше, чем обычно, продавалось спичек. К торговым прилавкам выстраивались многолюдные возвратные очереди. Так, гр. Г. за один день, отстояв в очереди 8 раз, закупила 13 кусков мыла. Широкий размах приобретала спекуляция. Власти расценивали «запасничество» как результат несознательности домохозяек и других «неустойчивых элементов», пытались бороться со спекуляцией, выявляли лиц, которые вели разговоры (по выражению того времени, «распространяли слухи») о том, что скоро не будет промтоваров и продуктов[10]. Ситуация самых первых дней войны в торгово-снабженческом отношении была уникальна. Дальше в течение всех военных лет рядовые жители были лишены возможности приобретать (и уж тем более запасать) товары из свободной торговли. Предложения о введении карточек на хлеб, «чтобы прекратить его расточительство», начали высказываться на партийных собраниях уже в первую неделю войны[11].

    Вслед за Указом ПВС СССР о мобилизации военнообязанных были приняты Указы и подзаконные акты, переводившие тыловую жизнь на особый трудовой режим, менявшие (деформировавшие) ритмы повседневности. За год до войны была введена 7-дневная рабочая неделя с 8-часовым рабочим днем, количество рабочих часов в неделю увеличилось с 36-42 до 48. Теперь же по Указу ПВС СССР от 26 июня 1941 г. «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время» директорам предприятий предоставлялось право устанавливать обязательные сверхурочные работы продолжительностью от 1 до 3 часов в день. Оплату этих часов предлагалось производить в полуторном размере. На условиях денежной компенсации отменялись очередные и дополнительные отпуска[12].

    В 1941-1943 гг. сверхурочные работы стали нормой, различались только их объемы и оплата в зависимости от профиля предприятия или учреждения, характера деятельности, условий труда. Наиболее широко они применялись при выполнении срочных заданий, в авральных ситуациях. Заводы переходили на круглосуточную работу. По данным, опубликованным А.А. Антуфьевым, фактическая средняя продолжительность рабочего дня на Кировском заводе составляла в 1940 г. 6,9 часов, в 1941 г. – 8,8, в 1942 г. – 10,5, в 1943 и 1944 гг. – 10,3, в 1945 г. – 9,5. Количество отработанных дней, приходившихся на одного рабочего, выросло с 275,2 в 1940 г. до 310,7 в 1941 г. и 317,5 в 1944 г.[13] Из приведенной статистики видно, что основная масса рабочих данного завода была занята на производстве в пределах узаконенных 8-11 часов и имела в 1944 г. 48 нерабочих дней. Однако, количество неотработанных на предприятии дней совсем не означало, что это были выходные или отпускные дни. Это могли быть, к примеру, дни болезни. Кроме того, надо делать поправку на то, что общий объем трудовой занятости увеличивался за счет субботников и воскресников, т.е. часов работы без оплаты и вне основного рабочего места, например, на санитарной очистке города или в помощь детским учреждениям.

    Архивные документы дают немало примеров того, что на ряде предприятий сверхурочным считалось время свыше 11 часов. На лекциях и собраниях в 1943-1945 гг. нередко звучали вопросы: «Обязаны ли рабочие работать сверхурочно, т.е. больше 11 часов в сутки?», «Почему заставляют работать по 12 часов и без выходных?», «Будут ли регулярно предоставляться выходные дни по воскресеньям?»[14].

    Весьма выразителен подписанный 3 октября 1944 г. директором Кировского завода И.М. Зальцманом приказ, в преамбуле которого говорилось: «Завод в настоящее время имеет все необходимое для того, чтобы без рывков, равномерно выполнять план по всем видам продукции. При этом выполнение плана должно сочетаться с предоставлением дней отдыха рабочим, с организованной культурной работой командного состава». Устанавливался режим работы руководящего состава: для заводоуправления- начало работы в 9 час. утра, перерыв на обед с 5 до 7 час. вечера, окончание работы в 12 – 1 час ночи; для начальников цехов - начало работы в 7 час. 30 мин. утра, перерыв на завтрак между 11 и 12 часами дня, обеденный перерыв с 5 до 7 час. вечера, окончание работы в 11-12 час. ночи[15].

    Удлинение рабочего времени и его перемещение в ночную занятость было характерно не только для заводских работников. Бывший студент эвакуированного Сталинградского механико-машиностроительного института А.П. Песков вспоминал: «Днем работали на заводе, жили тоже здесь. Вечером, после смены, шли в институт. Маленькие комнатки. Слышно, как в соседней аудитории студенты хором повторяют английские слова. Сквозь фанерную перегородку с другой стороны доносится речь лектора. Часто не было света, и тогда зажигали припасенные впрок свечи. И так до одиннадцати-двенадцати часов. Потом пешком почти через весь город – на завод»[16]. На круглосуточный режим переводилась работа детских учреждений, коммунально-бытовых предприятий. В укладе повседневной жизни изменились расположение и пропорции событийного ряда. В каждодневном распорядке сократилось время отдыха, нарушилась обычная приуроченность событий (работы, учебы, сна, приема пищи) к определенному времени суток. Физическое и психологическое переутомление отягощалось неритмичным, скудным, одно-двухразовым режимом питания.

    Ритм повседневной жизни Челябинска, как большой общности, предопределялся его индустриальным профилем, сообразовывался с заводскими пересменами (в 8 утра и 8 вечера). За час, за полчаса, затем за 10 минут до пересмены над городом повисали гудки заводов. В течение войны произошло дополнительное индустриальное насыщение города. На его территории было сосредоточено около 70 эвакуированных промышленных предприятий, построено и введено в эксплуатацию 19 новых заводов и 2 фабрики. По эвакуации прибыли Промбанк СССР, наркоматы: танковой промышленности, электростанций, боеприпасов, строительства.

    Размещение эвакуированных объектов, многочисленные новостройки меняли городской ландшафт, создавали новые пространственные конфигурации повседневной жизни как работающего, так и неработающего населения. Сейчас трудно установить, как воспринимали свое рабочее место в «театре» работники московского завода «Калибр», часть которого располагалась в недостроенном помещении театра оперы и балета. Первый секретарь обкома партии Н.С. Патоличев вспоминал: «Придешь бывало и видишь фантастическую картину. На сцене – термический цех, в партере – кузнечный, в фойе – другие цеха, и перевыполнял этот «театр» свой план несмотря ни на что»[17]. Очевидно, что трудовая деятельность, которая для абсолютного большинства дееспособного населения законодательно определялась не одной третью, а половиной суточного времени, протекала в неблагоприятных, опасных для здоровья условиях. Тому много свидетельств современников событий, вспоминавших о насквозь промерзших заводских цехах, захламленности рабочих мест, слабой освещенности помещений, грохоте оборудования и т.п.

    В наспех сооруженных или приспособленных строениях не имелось элементарно приемлемых условий труда. Так, эвакуированный из Ярославля завод находился в складском помещении без окон и постоянного освещения, к 1943 г. нависла угроза массовых потерь зрения среди рабочих. Не лучше было и на предприятиях, имевших капитальные строения. Вот как описали очевидцы кузнечный цех Кировского завода: «…в лицо и грудь кузнецов жарко дышало пламя печей и раскаленного металла, в спину через разбитые окна дул холодный ветер. В цехе был полумрак. В первые дни войны светомаскировщики перестарались. Все боковые окна цеха и верхние фонари были замазаны графитом, растворенным в жидком стекле. Этот раствор намертво впитался в стекло, и никакими силами его нельзя было отмыть. В войну из-за отсутствия стекла выбитые окна на зиму заколачивали листами фанеры, кусками железа, затыкали тряпками. От мазутных печей шла густая, темная, жирная и едкая копоть. Она...вызывала удушье, кашель»[18].

    Расходы на охрану труда и технику безопасности в государственных и профсоюзных бюджетах сокращались до конца 1942 г. Общесоюзный стандарт промышленной санитарии, утвержденный 14 февраля 1939 г., к бытовым помещениям (бытовкам) на промпредприятиях относил гардеробные, умывальные, душевые, уборные, курительные, сушильни спецодежды, помещения для кормления детей, для приема пищи и медицинской помощи. Но в период войны нормы этого стандарта нигде не соблюдались. Бытовки либо отсутствовали вовсе, либо использовались не по назначению. Только в конце войны на самых крупных заводах вернулись к вопросу об оборудовании бытовок. Уровень общей и профессиональной заболеваемости, травматизма был повсеместно высоким.

    В обстановке войны, особенно в первые годы, для многих людей, прежде всего рабочих, место работы одновременно служило и местом отдыха после работы, точнее местом для ночлега. В декабре 1943 г. в шести цехах Кировского завода во время ночных облав было обнаружено 324 человека, ночующих в туалетах, на лестницах, возле станков, под печами. Все задержанные оказались квалифицированными рабочими (токарями, слесарями, фрезеровщиками), большинство из них были молодыми людьми – в возрасте от 15 до 17 лет. В объяснение причин ночевки в цеху называлось, как правило, отсутствие верхней одежды и обуви. Докладная записка сохранила описание внешнего вида задержанных: «грязные, оборванные, разутые, завшивленные, нестриженые, некоторые из них в цехах живут по несколько месяцев и столько же времени не ходили в баню. Никто из них не имеет сменного белья». Одна из работниц, которая до направления на завод 2 года отбывала наказание в колонии, заявила, что в ИТК условия были лучше, чем здесь, на заводе[19].

    Изучение конкретно-исторического материала не только по Челябинску, но и по Уралу в целом, позволяет утверждать, что в период войны смысловое содержание понятия «жилище» пространственно и функционально сократилось до «койкоместа в бараке», «угла в комнате», «спального места на нарах в землянке», «крыши над головой». Последнее выражение надо понимать буквально. В архивных источниках встречаются упоминания о «домах-крышах», т.е. таком жилье, где не было ни стен, ни дверей: только столбы и навес, под которым устанавливались топчаны и железные печурки. При этом продолжал действовать довоенный принцип расселения и поддержания «трудо-бытовых коллективов»: предприятия, цеха, учреждения имели свои коммуналки, общежития, поселки.

    Катастрофическая ситуация с жильем в Челябинске была обусловлена прибытием большого числа как эвакуированных из западных районов страны, так и направленных сюда по трудовой мобилизации жителей ближних и дальних тыловых местностей. В начале декабря 1943 г. численность населения города составила 405 тыс. человек, к началу 1945 г. – 399 тыс.[20] В первый год войны наряду со спешным оборудованием областного и городского эвакопунктов под жилье передавались помещения контор, клубов, школ, приспосабливались подвалы, чердаки, сараи и т.п. К концу войны 11 из 40 школ города все еще были заняты общежитиями, госпиталями, не по назначению использовались помещения 13 клубов, 6 аптек, 40 магазинов[21].

    В течение 1941-1942 гг. в городе 6 раз проводилось «уплотнение»: ордера на подселение выдавались на часть площади в комнатах многоквартирных домов и бараков, в домах частного сектора. Процесс «уплотнения» был болезненным для обеих сторон, порождал бесконечные бытовые конфликты, нередко был связан с переселением прежних «хозяев» в другое жилище. Так, в начале июля 1941 г. во время принудительного переселения из одного дома в другой гр. А. (работник типографии) возмущенно и отчаянно кричал: «Так делают только в фашистской Германии. Я брошусь под трамвай, но из квартиры никуда не выйду». Примечательна пометка в официальной информации по этому случаю: «Есть разговоры, что А. состоял в партии эсеров»[22].

    Размещенное первоначально в Челябинске эваконаселение, не занятое в промышленности и городском хозяйстве, подвергалось переселению в сельскую местность. В ноябре 1941 г. на этот счет было принято первое решение городских властей, касавшееся 10 тыс. человек. 18 декабря последовало новое постановление, возложившее контроль за выездом переселяемых на милицию и городские райисполкомы. Судя по тому, что за 5 дней до назначенной даты «горисполком подобрал к выселению» лишь 1,5 тыс. человек из заданных 10 тыс.[23], процесс переселения был сопряжен с большими трудностями в учете населения и составлении списков. И, конечно же, вызывал сопротивление у эвакуированных, среди которых было немало столичных жителей, семей армейского комначсостава, претендовавших на особое к себе отношение и отнюдь не горевших желанием поселиться в деревне. Р.С. Алексеева (в те годы студентка эвакуированного в Челябинск Киевского мединститута) вспоминала: «По многим причинам институтские годы не были для меня гладкими и радостными, и не только потому, что была лютая зима, в общежитии, которое находилось в деревянной школе в районе цинкового завода, промерзали стены, покрывались инеем, в рекреации школы стояло более 30 кроватей, было голодно, до института добираться было сложно…Все это было, но и не оно было причиной трудного вживания в атмосферу института…студенческие годы были и временем первых серьезных разочарований. Мне не хочется говорить об этом. Рискну лишь вспомнить вслух, что именно в 1942-43 годах я поняла, что Отечественная война была совсем не всенародной трагедией и седой Урал обласкали не только бедствующие народы западных областей. Я видела действительно бедствующих, но видела и очень даже благополучных, ничего не забывших дома и уютно устроившихся в гостеприимном Челябинске»[24].

    Уплотнение номенклатурных работников следовало производить в последнюю очередь и в каждом отдельном случае только с разрешения горисполкома. Эти «резервные» списки со временем пополнились такими категориями населения, как больные туберкулезом, семьи военнослужащих – орденоносцев, видные ученые и артисты, врачи эвакогоспиталей. Списки постоянно уточнялись и корректировались, однако, и после массовых уплотнений 1941-1942 гг. в них попадали люди, не принадлежавшие к официально санкционированным категориям – «блатные», «нужные люди». К примеру, в июле 1943 г. в списке лиц, пользующихся излишней жилплощадью в домах ЧТЗ, числились: управделами Трактороторга, одна занимавшая комнату в 13,3 кв. м; буфетчица станции Челябинск, одиноко проживавшая в комнате на 18 кв. м[25].

    К середине 1942 г. все виды жилфонда в городе были переполнены. Когда летом на строящийся металлургический завод начали прибывать эвакуированные из Сталинграда рабочие, областные власти приняли решение часть рабочих расселить в Сталинском районе г. Челябинска, часть – в селах Сосновского района, а членов их семей направить в разные районы области. И только по мере строительства и ввода в эксплуатацию постоянного жилья на площадке завода семьи могли воссоединиться[26].

    Острейшая нехватка жилья приводила к межведомственным конфликтам, в результате которых страдали простые труженики. В июле 1942 г. городские власти, к примеру, занимались вопросом о незаконном выселении рабочих завода «Компрессор», которым был предоставлен барак, ранее занятый строителями. Главный инженер облстройтреста в сопровождении вооруженной охраны в 11 часов вечера поднял спящих рабочих и «предложил» им освободить помещение. Вещи рабочих выкинули на улицу, из-за чего некоторые в это время утеряли деньги и карточки. Выселение прекратилось только после вмешательства милиции[27].

    Практика «уплотнения» и переселения людей с места на место продолжалась и после 1942 г., т.е. тогда, когда прекратился процесс эвакуации и началась постепенная реэвакуация. О степени жилищной тесноты, не считавшейся в тех условиях ненормальной, говорит такой пример. В марте 1943 г. Челябинский горсовет обратился в областную прокуратуру с просьбой санкционировать принудительные меры срочного выселения 6 семей из барака Челябстроя, предназначенного для казарменного размещения личного состава вновь организуемой городской пожарной охраны. Из документа следует, что выселяемым предоставлялась жилплощадь в уплотняемых домах частного сектора. Расчет показал, что в двух случаях на площади в 45 кв. м должны были разместиться по 2 семьи, состоящие из 10 человек, еще в одном случае 8 человек должны были расположиться на 32 кв. м. Жильцы барака противились «добровольному переселению», да и с уплотняемыми, за исключением одной семьи, не была достигнута «добровольная договоренность»[28].

    Несмотря на все меры по уплотнению заселенности, строительству нового жилья (бараков, землянок, капитальных домов с минимумом благоустройства, индивидуальных домов), к исходу войны средняя площадь на одного горожанина составляла 3,2 кв.м. За этой цифрой скрывается не просто коммунальный быт, а немыслимая скученность, запредельная сжатость индивидуального жизненного пространства в нерабочее время суток. Более того, ясно, что из обыденной жизни сотен тысяч обитателей Челябинска в годы войны ушли понятия «дом», «домашнее хозяйство», «домашний обиход», «домашний уют». Для эвакуированных работников домом оставались прежние места их жительства, куда они, настораживая челябинские власти «чемоданными настроениями» в течение всей войны, стремились поскорее выехать. Мобилизованная в промышленность и в систему трудовых резервов молодежь, несмотря на суровое трудовое законодательство, дезертировала домой – в родную деревенскую избенку.

    Бежали не от труда, хотя и он был чрезмерно тяжелым. Бежали от временного пристанища, где нет приватного быта, где из личного имущества только то, что на тебе надето, где нет даже возможности самому себя обслужить (в общежитиях работал немалый штат комендантов, воспитателей, истопников, подвозчиков воды, уборщиц и т.д.). Приведем зарисовку крайностей, обнаруженных летом 1942 г. в общежитии молодых рабочих завода им. Орджоникидзе, где жили ребята после ФЗО и РУ: подростки организованы в отряды, во главе которых стоят грубые, невежественные люди. Введена дисциплина, предусматривающая полное исключение всякой инициативы молодежи в жизни общежития. Даже посещение родственниками и знакомыми разрешается только по выходным. Молодой рабочий без увольнительной записки не имеет права выходить из общежития на работу, в столовую, баню, кино – только в строю, под командой начальника отряда. Применяются окрики, оскорбления, «физические меры воздействия»[29]. После вмешательства обкома партии руководство завода было наказано, экстраординарность ситуации в данном общежитии, связанная с незаконным превращением выпускников ремесленных училищ в рабочую колонну, снята.

    Надо подчеркнуть, что выше речь шла о крайнем варианте ведомственной политики по насильственному, казарменному «укоренению» рабочей силы. Но и в нормальных по меркам того времени вариантах заводского патернализма, когда начальство всех рангов было обязано заботиться о жилищно-бытовых условиях своих рабочих, стилистика бытовой повседневности на протяжении всей войны не обладала признаками «дома» и «домашности». Иллюстрацией тому может служить характеристика бытового положения рабочих эвакуированного завода № 62. К моменту прибытия завода на выделенной для него площадке жилфонда не было. Людей расселили в брезентовых палатках, в окрестных селах в радиусе 5-35 км от завода. К первой военной зиме успели построить 19 землянок, за 1942 г. удалось выстроить 12 бараков и таким образом появился заводской поселок. К середине 1943 г. в нем жило 5 тыс. человек. На каждого приходилось от 0,9 до 1,5 кв. м жилья. В каркасных бараках с двух- и трехъярусной системой (нары и койки) семейные жили вместе с холостяками. Об антисанитарном состоянии поселка писали «Известия» 16 июня 1943 г. Из-за бытовых условий только во втором квартале 1943 г. с завода дезертировали 319 рабочих. О жилищных проблемах и неотложных задачах авторы докладной писали так: 377 детдомовцев – молодых рабочих живут в палатках и летних верандах. 80 кадровых рабочих ютятся в полуразвалившихся землянках, совершенно непригодных к зимовке. 495 рабочих надо немедленно расселять из бараков с многоярусной системой. «181 семейство кадровых рабочих завода, проработавших по 12 лет, необходимо изъять из холостяцких общежитий и отдаленных населенных пунктов, чтобы спасти «золотой фонд» завода»[30].

    Преобладающим видом жилья для рабочих являлись общежития. Весной 1944 г. в распоряжении Управления вспомогательных служб Кировского завода имелось 80 общежитий, в которых по цеховому признаку было расселено 15384 человека, в том числе 4 тыс. молодых рабочих. 37 общежитий располагались в бараках, 18 – в землянках, 14 – в стандартных домах, 11 – в подвальных помещениях. По состоянию отличными и хорошими признавались 24 общежития, удовлетворительными - 29 и неудовлетворительными - 27[31]. Хорошим считалось, например, общежитие № 10, названное в документе «уютным, теплым». Здесь проживало 179 человек. «…матрацы есть, одеял не хватает – 75 шт., подушки есть, простыни есть. В общежитии имеется: курилка, умывальник, сушилка, камера хранения, кухня. На окнах есть занавески, больных нет. Руководители цехов посещают общежитие: читают газеты, проводят беседы, имеется красный уголок – шашки, шахматы, бильярд, гармонь». И иное описание – из разряда неблагополучных – женского общежития: «В комнатах нет ни одеял, ни простыней, ни подушек…, грязно, неуютно, раздетые, нет обуви. Комната 10 – дверь входная разбитая, имеется 12 топчанов без матрацев, одеял, подушек, простыней, имеют только по три доски. В комнате людей набито, спят на полу, холодно, все спят одетые…Воды не хватает, комендант грубит, запрещает стирать, нет никакого порядка. В комнате живут и мужчины, а вечерами приходят посторонние люди»[32].

    Жилищный кризис, ставший обыденностью, сочетался с кризисом всего комплекса коммунально-бытовых услуг. Показателями благоустройства жилья считалось наличие водопровода, канализации, центрального или парового отопления, электроосвещения. В городском обобществленном жилфонде главенствующей статьей благоустройства было электроосвещение. Но в силу напряженности энергобаланса и приоритетности производственных потребителей подача электроэнергии в жилые дома ограничивалась, вводились жесткие нормы освещения. В землянках-общежитиях, где жили по 80 и более человек, могла быть только одна маломощная электролампочка – у входа. Неэлектрифицированное жилье освещалось керосиновыми лампами. В специальных лавках керосин стоил недорого – в пределах одного рубля за литр. Но чаще всего керосин, как остродефицитный материал, в продаже отсутствовал. Его базарная цена поднималась, судя по бюджетным обследованиям рабочих и служащих Челябинска за январь 1943 г., до 100-120 руб. за литр[33]. В ход шли свечи, которые тоже были в дефиците, примитивные коптилки, лучина, освещение от топящейся печки.

    К числу особенно важных коммунально-бытовых вопросов относилось отопление жилищ. На Урале отопительный сезон длится почти полгода, в военные зимы морозы достигали 40-45о. Основным видом отопления было печное, а топливом служили дрова, уголь, торф. Вопросы топливоснабжения города не сходили с повестки дня местных властей. Предприятия и учреждения являлись самозаготовителями топлива, им устанавливались планы на сезон, выделялись лесосеки, места угле- и торфодобычи. Добытое топливо отпускалось работникам, живущим в квартирах и частных домах, по оплаченным ордерам, а для жильцов общежитий его стоимость входила в плату за койкоместо. Планы самозаготовок и вывоза топлива предприятиями хронически не выполнялись. Спасаясь от холода, жильцы пускали на отопление настил, плинтусы, подоконники, двери, табуретки и т.д. И без того некачественное, упрощенное до предела жилье в суровой будничной реальности быстро доходило до состояния разрухи. Холодно было везде: на работе, в жилище, в больнице, в школе. Зимой 1942-1943 гг. температура в детском отделении областной больницы составляла 7-8о, вследствие чего здесь были массовые случаи воспаления легких. Той зимой детские ясли Кировского, Ленинского, Советского районов посещали только дети старших возрастов, причем в верхней одежде, а 220 малышей оставались вне яслей[34].

    Немалую остроту имела проблема водоснабжения. Питьевая вода из водохранилищ поступала через разборные колонки, водопровод и путем подвозки. Подача воды населению сокращалась. Главной причиной было то, что предприятия, не имея промышленных водоводов, работали на питьевой водопроводной воде, получали ее в первую очередь и расходовали неэкономно. Водоснабжение населения шло с перебоями, особенно зимой. «Немудреные обязанности были у школьников станции Шагол – практически все свободное время они проводили в очередях. Нехватка воды была постоянной, поэтому подростки, сев на перевернутые ведра, часами ожидали живительную влагу, расположившись возле колонки»[35]. Питьевая вода была некачественной, из всех видов ее очистки применялось только нерегулярное хлорирование. В апреле 1943 г. председатель облисполкома А.А. Белобородов, выступая на сессии облсовета, отмечал: «Сейчас, например, жители Челябинска пьют воду, похожую по цвету на квас, это по существу нестандартная вода»[36].

    Низкий уровень благоустройства жилья, эпидемическая опасность усиливали значение санитарно-гигиенических процедур в повседневной жизни, делали особо необходимыми услуги, оказываемые населению коммунально-бытовыми предприятиями. Свободная продажа средств личной гигиены через торговую сеть и аптеки была сведена до минимума, а по ряду товаров (зубные щетки, зубной порошок, расчески и т.п.) в 1941-1942 гг. прекратилась вовсе. Остродефицитным предметом всю войну было мыло, оно реализовывалось по талонам - эпизодически и далеко не полностью. Выросла роль банно-прачечного хозяйства, которое включало в себя также санпропускники, душевые, дезкамеры и пр. Эта сеть ускоренно расширялась за счет упрощенных, приспособленных строений, перевода на многосменную работу. Госстандартом по коммунальным баням, утвержденным в сентябре 1942 г., регламентировалась пропускная способность бань, исходившая из расчета 36 посещений в год на одного жителя[37]. Для ликвидации очередей устанавливались графики обслуживания, прежде всего организованных контингентов. Несмотря на количественный рост, банно-прачечное хозяйство не обеспечивало потребности населения. Не хватало воды, топлива, тазов, мыла. С большими трудностями было связано оказание парикмахерских услуг. В марте 1942 г. вопрос о работе челябинских парикмахерских рассматривался на заседании бюро обкома партии, но мало что из намеченного могло быть выполнено. В распорядке повседневной жизни санитарно-гигиенические мероприятия, связанные с посещением бани или парикмахерской, равно как и лечебных учреждений[38], не могли быть включаемы в рабочее время, даже когда они проводились в коллективном варианте – бригадой, цехом. И это было в любом случае сопряжено с очередями – повсеместной приметой тыловой повседневности.

    Личное нерабочее время приходилось тратить и на дорогу до места работы. За годы войны общая площадь Челябинска выросла с 20 тыс. га до 33,8 тыс. га[39], а городской транспорт оставался маломощным, несмотря на прирост трамвайных путей и организацию троллейбусного сообщения. К лету 1944 г. город располагал 84 автобусами, 51,6 км трамвайных путей с 86 машинами, 18,2 км троллейбусной линии с 18 машинами. Однако, подвижной состав никогда не был полностью задействован на пассажирских перевозках. В январе-феврале 1943 г. парк трамваев использовался в среднем на треть, а в некоторые дни на линию выходило от 7 до 12 вагонов, т.е. работа трамвая была почти полностью парализована и рабочие многих заводов вынуждены были добираться на работу и обратно пешком, проходя по морозу и сугробам по 5-10 км в день[40]. Терялось время и силы. Автобусное сообщение также действовало с перебоями, состояние городских дорог не позволяло наладить регулярные перевозки. Специфической проблемой стало передвижение по городу танков, в результате чего основные магистрали подвергались значительным разрушениям, а отдельные улицы приводились в непроезжее состояние. Несмотря на запрещение областными властями прохождения по улицам Челябинска танков воинских частей и Кировского завода, вынесенное 16 мая 1942 г., установленные маршруты движения танков нарушались и в последующие годы [41].

    Серьезную проблему в условиях отсутствия канализационных систем представляло поддержание санитарной чистоты в городе. Справиться с этой задачей коммунальные службы ассенизации и очистки были не в состоянии. Ежегодно весной проводились санитарные воскресники и месячники. В 1942 г. ГКО дал распоряжение по очистке городов с использованием трудовой повинности. Наряду с этим, начиная с 1943 г., силами населения проводилось элементарное благоустройство: ремонт заборов, вывесок, номерных знаков на домах и уличных обозначений, замощение улиц. В августе 1943 г. Челябинск получил статус города республиканского подчинения и планы его благоустройства подкреплялись более солидными ассигнованиями. Улучшение внешнего вида городских районов, безусловно, укрепляло уверенность людей в скорой победе, придавало «второе дыхание» в изнурительном ритме тыловых будней.

    Обыденными фактами человеческой жизни, по выражению Н.Б. Лебиной – «стабильными нормами повседневности»[42], - являются рождение и смерть. В отечественной, в том числе уральской, историографии, посвященной периоду войны, в 1990-е гг. оформилось новое направление: историко-демографические исследования. Опираясь на гигантский массив выявленных и обработанных статистических данных, авторы этих работ показывают реальную цену Победы в ее социальном измерении. По Челябинску таких исследований пока не проводилось, но, думается, что и к нему в полной мере применимы основные выводы уже выполненных изысканий. В военные годы произошло обвальное падение рождаемости. Урал не имел естественного прироста населения. Уровень смертности намного превышал рождаемость. Особенно высокой была смертность среди детей в возрасте до 4 лет, мужчин всех возрастов и населения обоих полов старше 50 лет. В структуре причин смертности на первых местах находились дистрофия и истощение, туберкулез и заболевания органов дыхания. Динамика смертности по годам войны была неоднозначной, ее пик пришелся на 1942 г. Ухудшение жизненных условий в первый год войны повлекло смерть в первую очередь больных, слабых, стариков и детей, неспособных выжить в экстремальной обстановке. С 1943 г. наблюдалось постепенное сокращение общих коэффициентов смертности, в том числе младенческой (что объясняется также и падением рождаемости)[43].

    Проблематика семейно-брачных отношений, в частности, сексуального и репродуктивного поведения населения тыла еще ждет своих исследователей. Возможно предположить, что традиционные нормы морали в этой области подверглись деформации. Фрагментарные статистические сведения подсказывают лишь то, что далеко не все беременности заканчивались родами, будучи прерваны либо по медицинским показаниям в больничных условиях, либо гораздо чаще криминальными абортами[44].

    Тема городской военной беды многообразна и неисчерпаема. Особенно пронзительными нотами она прорывается в сюжетах, связанных с отношением к умершим, с организацией похоронного дела. «Военные реалии и переживания привели к возникновению нового понимания смерти. В глазах участников военных действий или страдающего от тягот войны мирного населения человеческое существование выглядит донельзя хрупким и эфемерным, а смерть, которая может настигнуть любого и в любой момент, становится наглядно случайной»[45]. Гибель воина на фронте в официальных извещениях – «похоронках» - героизировалась («Пал смертью храбрых»), но уже сам порядок сообщения родным об этом факте («похоронки» не вручались представителями власти, а разносились почтальонами) переводил смерть бойца в разряд нивелированного массовостью, рядового события, за которым следовали долгие, волокитные (требовалось собрать примерно 20 различных справок) и, как показывает статистика[46], в половине случаев безуспешные хлопоты о назначении пенсии за погибшего.

    Смерть в тылу не подлежала героизации. Похоронная практика в городе упростилась, ее прагматика доходила до уровня необходимого противоэпидемического, санитарного мероприятия. Судя по документам, первой «точкой напряжения» стал вокзал. 26 ноября 1941 г. суженный состав горисполкома принял решение о захоронении трупов, поступивших на станцию Челябинск с проходивших эшелонов. «В связи с отсутствием в городе свободных мест, отвечающих требованиям кладбищ, а также отсутствием средств и рабочей силы для рытья могил» и в соответствии с разъяснением Госсанинспекции ГИК разрешил захоронения в братские могилы по 10-15 трупов в одну могилу на территории одного из городских кладбищ[47]. В дальнейшем проблемы только нарастали. По словам председателя ОИК А.А. Белобородова, сказанным на сессии облсовета в апреле 1943 г.: «…вырыть могилу некому, отвезти покойника на кладбище не на чем, приобрести гроб или венок вообще нет никаких надежд». Руководитель области подчеркнул, что этот вопрос «приобрел политическую окраску». Но и через год ситуация не улучшилась. В типовых постановлениях уральских парткомов, принятых в марте 1944 г., говорилось о том, что «нарушение веками сложившегося порядка похорон вызывает озлобление…не только к хозяйственным руководителям, но и к местным органам власти»[48]. В Челябинске – городе глубокого тыла отмечались факты, когда на главных улицах, ведущих к Танкограду, по несколько дней лежали никем не убираемые трупы рабочих.

    В описываемой проблеме так же, как и в иных позициях жизнеобеспечения, обнаруживается социальная дистанция между разными группами населения. Так, по февральскому 1942 г. бюджету семьи одного из рабочих завода им. Колющенко видно, что весь денежный приход (зарплата двоих работающих) составил 986,95 руб., в том числе 40,0 руб. – «пособие на похороны»; расход семьи равнялся 915,06 руб., в том числе 47,0 руб. – «за могилу». Пример иного рода: в сентябре 1943 г. по распоряжению ОИК было разрешено облпромстрому потратить за счет сметы его административно-хозяйственных расходов 1500 руб. на похороны инженера К. [49].

    К повышенной, чрезмерной смертности привыкли, массовое сознание в целом объясняло и оправдывало ее как неизбежную народную жертву во имя будущей общей победы – победы любой ценой. Но на уровне индивидуального психоэмоционального состояния воля к общей победе соединялась с естественным стремлением выжить, спасти своих близких. Современные авторы, характеризуя военную повседневность, нередко прибегают к модным выражениям: «стратегии выживания», «стратегии адаптации». Представляется, что термин «стратегия» в данном контексте некорректен, поскольку стратегия предполагает помимо целеполагания планирование действий, определение их последовательности, выстраивание этапов и т.п. Экстремальная и меняющаяся обстановка военного времени не позволяла выстраивать какую-либо стратегию повседневности. Действия, направленные на выживание, были ситуативными, спонтанными и зачастую неожиданными для самого человека. Можно говорить скорее о способах поддержания витальности. Эти способы могли быть легальными и нелегальными, законными и криминальными, нормальными и отклоняющимися от нормы. Проблемы девиантного поведения (а его содержание и границы в годы войны, безусловно, серьезно расширились) уже подняты и освещаются в уральской историографии [50].

    Способы коллективной и индивидуальной адаптации к чрезвычайным обстоятельствам войны на Урале широко представлены в научных трудах. По большому счету в любом исследовании по истории Урала военных лет присутствуют социальные и антропологические аспекты. В то же время ряд проблем продолжает оставаться в тени. К ним, например, относятся такие стороны военно-мобилизационных мероприятий, как предоставление и получение отсрочек от мобилизации (бронирование) и добровольный уход на фронт по мотивам бедственного материально-бытового положения в тылу.

    Первостепенное значение в комплексе жизнеобеспечения тылового населения имела проблема питания. Сложная и противоречивая система продовольственного обеспечения включала в себя блок государственных заготовительных и распределительных институтов, альтернативные господствующей структуре рыночные отношения в извращенной, спекулятивной форме, сектор индивидуальных хозяйств населения. Система государственного снабжения действовала на началах дифференцированного, статусного нормирования и со своими задачами не справлялась. Значительный объем товарной массы из ее сферы перетекал на «черный» рынок. Признаком неспособности государства организовать гарантированное, адекватное даже имеющимся ограниченным ресурсам, снабжение населения продовольственными товарами стало стремление перевести как можно большую часть потребителей на самообеспечение, уступка мелкотоварному производству[51].

    Анализ сведений об уровне обеспеченности продовольствием жителей Челябинска позволяет утверждать, что для основной массы горожан он был чрезвычайно низким. Несмотря на приоритетность снабжения по карточкам, создание на предприятиях отделов рабочего снабжения (ОРСов), расширявшуюся практику дополнительного (второго) питания, в рабочей среде получила распространение заболеваемость дистрофией, цингой, туберкулезом. Приехавший в Челябинск в начале 1943 г. директор Кировского завода М.А. Длугач был поражен физическим истощением танкостроителей. После голода в блокадном Ленинграде ему казалось, что, получая в день по 800 г хлеба, 50 г крупы, 30 г мяса, 10 г жиров, сахар и овощи, имея усиленное дополнительное питание (УДП) за перевыполнение норм выработки, люди должны были выглядеть намного лучше. Между тем обследование показало, что многие рабочие были ослаблены и не могли интенсивно работать[52]. Неофициальные оценки общегосударственных и ведомственных усилий по решению продовольственной проблемы прочитываются в народных расшифровках названных выше аббревиатур: ОРС – «обеспечь раньше себя», УДП – «умрешь днем позже».

    Постоянное недоедание в силу малого количества и низкой калорийности потребляемых продуктов являлось приметой повседневности и для других групп городского населения: служащих, студентов, школьников, инвалидов войны, раненых в эвакогоспиталях и т.д. В июле 1943 г. бюро обкома партии констатировало, что челябинские учителя из нормируемых продуктов регулярно получают по карточкам только хлеб, среди них много дистрофиков. Было решено открыть в городе учительский магазин и столовую для питания по карточкам, а предприятиям рекомендовано прикрепить к своим магазинам и столовым тех учителей, которые работают в школах, где учатся дети работников предприятия. Через год вышло новое постановление бюро обкома, из которого следует, что коренного улучшения в снабжении учителей не произошло[53]. Всего же, по данным официальной статистики, в первом квартале 1944 г. в Челябинске было учтено 35 тыс. больных дистрофией[54].

    Реальная ситуация с питанием обнаруживается в воспоминаниях очевидцев. Учившаяся в начальных классах школы № 1 Л. К. Матюхина рассказывала: «Помню ощущение постоянного голода. В классе нам давали маленький кусочек хлеба, видимо грамм 50, а может быть, и меньше[55]. И 40 пар глаз напряженно следили за действиями учительницы, которая делила буханку хлеба. А когда на фронте наметился перелом, к кусочку хлеба добавили чайную ложечку сахара. Чтобы хотя бы визуально утолить голод, мы лепили из глины и песка буханки хлеба, булочки, сушки и прочую снедь»[56]. Свидетельство студентки ЧИМСХ В.А. Агрономовой: «В нашем общежитии в зиму 1943-1944 гг. было очень холодно и голодно…Светлое воспоминание: в зимние каникулы группа студентов-дипломников была направлена в Тургояк, в дом отдыха «Золотой пляж». И вместе с этой группой была направлена и я, первокурсница. Думаю, что меня туда направили из-за моего вида заморыша-дистрофика…Я была моложе всех остальных, поэтому мне чаще других поручалось дежурить на кухне и топить печи в доме, где нас поселили. Помню, что мне это очень нравилось, особенно топить печи. А на обед часто давали две большие котлеты из настоящей вареной картошки!»[57].

    В то же время в условиях войны имелись социальные слои, которые на фоне общих лишений и тотального дефицита жили безбедно. В рационе их питания присутствовали сахар, сливочное масло, свежие фрукты, шоколад, мясные и молочные деликатесы, дорогие вина. Высоким уровнем потребления отличались те группы населения, которые реально контролировали товарные ресурсы и имели доступ к распределительному механизму: номенклатура, работники снабжения и торговли. В Челябинске действовали 2 столовые и буфет только для областных руководителей и их иждивенцев на 294 человека, 2 столовые – для городского руководства на 510 человек. Столовые различались по нормам закладки продуктов[58]. Начальственная «пирамида» выдерживалась и в системе заводского общепита[59]. В массовом восприятии образ торгового работника неизменно наделялся отрицательными чертами. В составе вопросов, заданных трудящимися на разного рода собраниях в 1943 г., обращают на себя внимание вопросы, отразившие повседневность социальной дистанции: «Почему война не отражается на всех с одинаковой тяжестью?», «Все люди по закону равные, почему они снабжаются неодинаково продуктами?», «Почему не ведется борьба с самоснабжением?»[60].

    Самоснабжение начальства, хищения в торговой сети, т.е. деяния, связанные со злоупотреблениями должностным положением, воспринимались как нарушение социальной справедливости, вызывали недовольство и возмущение. Одновременно в массовом сознании и поведении нарастали зоны вынужденной девиантности, получавшие оправдание в житейских представлениях типа «начальство больше ворует – и ничего», «иначе не проживешь» и т.п. Массовидность такого рода поступков (мелких краж, ловкачества, мошенничества) не должна, однако, заслонять того факта, что сохранялись нравственные маяки – люди, которые ни при каких обстоятельствах не могли позволить себе преступить черту нравственного императива. О таком человеке – главвраче областной санэпидстанции В.И. Серебрякове – рассказывала В.А. Шушарова: «Помню, старший сын Василия Ильича потерял хлебные карточки на всю семью. А у них же тогда была большая семья. Четверо детей…Помню, вид у нашего главного был! Казалось, согнулся до земли. Что делать? Как помочь? Тогда через пастеровскую лабораторию выписали ему несколько кусков мыла и вручили в корзиночке. Это был честнейший человек. У него в кабинете стояли бутыли со спиртом, ни одним граммом не воспользовался»[61]. Наличие таких людей, взаимовыручка и взаимопомощь, жертвенность («Все для фронта!» как народный девиз повседневной жизни) при всех деструктивных факторах военного времени предохраняли общество от необратимой нравственной эрозии, обеспечивали жизнеспособность тылового социума.

    Внешние бытовые условия и приспособление к ним формировали травматический опыт, о котором люди, пережившие войну, зачастую избегали подробно рассказывать, ограничиваясь сдержанными суждениями: «Что поделать, тогда была война. Время было голодное и холодное. Жили, как все». Явный (и теперь уже невосполнимый) недостаток эго-документов сужает возможности анализа и обобщения бытовой повседневности разных социальных групп. Вместе с тем доступный массив исторических источников убеждает в правоте тех авторов, которые полагают, что быт является важной, но не единственной составляющей повседневности. Определяя ее структуру, И.В. Утехин, например, подчеркивает: «Быт…есть часть повседневности, непосредственно связанная не собственно с жизнью, а с жизнеобеспечением, с созданием условий жизни…Собственно жизнь – трудовая, творческая, общественная, та, ради которой стоит предпринимать усилия и к чему-то стремиться, - вне быта»[62]. Продолжая эту мысль применительно к периоду войны, следует заметить, что в том случае, когда в научных исследованиях тыловая повседневность редуцируется до уровня решения бытовых проблем, отождествляется с практикой тривиального, физического выживания, советский человек военной поры ставится в положение лишь потребителя материальных благ, но никак не творца общей Победы.

    На взгляд автора статьи, задача создания полноценной картины тыловой повседневности требует обращения к ее небытовым компонентам, к тем областям жизни (трудовая деятельность, учеба, общественная активность, приобщение к художественной культуре и т.д.), где происходило развитие человека, формировался, пополнялся и реализовывался его личностный потенциал. Советское общество военной поры на любом его срезе представляло собой не атомизированный хаос и не аморфное, гомогенное «социальное состояние», а систему, солидарно нацеленную на победу в войне, сохранение и возобновление социальных ресурсов. Именно в небытовых сферах повседневности творилась и воплощалась в конкретных действиях «свободная воля к подвигу воина и гражданина» (по выражению С.Л. Франка[63]), царила внутренняя, духовная свобода советского человека, несводимая к эгоистическому прагматизму и позволявшая преодолевать дискомфортное бытовое обрамление жизни. Небытовые аспекты тыловой повседневности, несмотря на богатейшую историографию трудового подвига населения Урала, социально-политической и культурной истории региона военного периода, нуждаются в специальных междисциплинарных исследованиях.


    [1] Кром М.М. Повседневность как предмет исторического исследования // История повседневности. СПб., 2003. С. 11; Верменич Я.В. Локальность в системе понятий исторической науки // Российская история. 2011. № 6. С.171.

    [2] Гонцова М.В. Повседневная жизнь населения индустриального центра в годы Великой Отечественной войны (на материалах г. Нижний Тагил): Автореф. дис. …канд. ист. наук. Нижний Тагил, 2011; Соловьева В.В. Бытовые условия персонала промышленных предприятий Урала в 1941-1945 гг.: государственная политика и стратегии адаптации: Автореф. дис. …канд. ист. наук. Екатеринбург, 2011.

    [3] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп.4. Д.164. Л.22.

    [4] Самуэльсон Л. Танкоград: секреты русского тыла, 1917-1953. М., 2010. С. 80-101.

    [5] Подробнее об этом см.: Меерович М.Г. Социалистическое расселение: теория и практика // Город в зеркале генплана: панорама градостроительных проектов в российской провинции XVIII- начала XXI веков. Челябинск, 2008. С. 82-109; Он же. Социалистический город – уникальный тип градостроительной системы в условиях советской государственности // Там же. С.110-156; Конышева Е.В. Социалистический город Челябинского тракторного завода – воплощение теории социалистического расселения // Там же. С.157-172.

    [6] Подробнее о советской государственной политике уравнительности и патернализма см.: Фельдман М.А., Постников С.П. Социокультурный облик промышленных рабочих Урала (1900-1941 гг.). Екатеринбург, 2006. С. 189-254.

    [7] Кузница инженерных кадров. Челябинск, 2006. С. 62.

    [8] Известия. 1941, 24 июня.

    [9] Кубицкая Л.А. Память о вас храним (из сочинений студентов) // Великая Отечественная и Вторая мировая войны в контексте XX-XXI веков. Часть 1. Челябинск, 2010. С. 52.

    [10] ОГАЧО. Ф.П–92. Оп.5. Д.35. Л. 66; Ф.П-288. Оп. 4. Д.353. Л.9.

    [11] ОГАЧО. Ф.П–92. Оп.5. Д.35. Л. 65.

    [12] История КПСС. Т.5. Кн.1. М., 1970. С. 286; Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам (1917-1957 годы). Т.2. М., 1957. С.637, 702-703.

    [13] Антуфьев А.А. Уральская промышленность накануне и в годы Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 1992. С. 272, 275.

    [14] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп.7. Д.126. Л. 9; Оп. 9. Д.146. Л.63.

    [15] Тогда была война… 1941-1945. Челябинск, 2005. С. 58.

    [16] Цит. по: Мелехова О.В. Вузы города Челябинска в годы Великой Отечественной войны // Исторические чтения. 10. Челябинск, 2007. С.241.

    [17] Цит. по: Челябинск. История моего города. Челябинск, 1999. С. 196.

    [18] ОГАЧО. Ф.П-92. Оп.5. Д.149. Л.25; Летопись Челябинского тракторного. М., 1972. С.316.

    [19] Тогда была война…1941-1945. Челябинск, 2005. С. 48-49.

    [20] ОГАЧО. Ф.Р–485. Оп. 17. Д.56. Л. 2; Д.102. Л.35.

    [21] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп. 9. Д. 119. Л. 50.

    [22] ОГАЧО. Ф.П-92. Оп.5. Д.35. Л.45.

    [23] ОГАЧО. Ф.Р-220. Оп. 13. Д.1. Л.261; Ф.П-92. Оп.5. Д.12. Л. 54, 101.

    [24] Цит. по: Меньшикова М.А. Санитарный щит. Челябинск, 1996. С. 22.

    [25] ОГАЧО. Ф.П-124. Оп. 1. Д.285. Л.18.

    [26] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп. 6. Д.54. Л. 28.

    [27] ОГАЧО. Ф.П-92. Оп. 5. Д. 66. Л. 285-286.

    [28] ОГАЧО. Ф.Р–220. Оп. 13. Д. 8. Л. 128-129.

    [29] ОГАЧО. Ф.П–288. Оп. 6. Д. 47. Л. 11-12.

    [30] ОГАЧО. Ф.П-92. Оп. 5. Д. 149. Л. 24.

    [31] ОГАЧО. Ф.П–92. Оп. 5. Д. 224. Л. 2.

    [32] Тогда была война…1941-1945. Челябинск, 2005. С. 50-51.

    [33] ОГАЧО. Ф.Р-485. Оп. 15. Д. 63. Л.117, 291.

    [34] ОГАЧО. Ф.Р-274. Оп.3. Д.65. Л.6.

    [35] Степанова Л.П. К вопросу о повседневной жизни молодежи Южного Урала в годы войны (1941-1945) // Южный Урал в годы Великой Отечественной войны. Челябинск, 2010. С. 170.

    [36] ОГАЧО. Ф.Р–274. Оп. 3. Д. 63. Л. 25.

    [37] Сборник важнейших официальных материалов по санитарным и противоэпидемическим вопросам. Кн. 1. М., 1949. С. 145.

    [38] См., напр.: Женское лицо Победы. Челябинск, 2001. С. 22-24.

    [39] Конышева Е.В. Генеральные планы советского Челябинска (1936, 1947, 1967): диалог сквозь десятилетия // Город в зеркале генплана: панорама градостроительных проектов в российской провинции XVIII- начала XXI веков. Челябинск, 2008. С. 238.

    [40] См.: Палецких Н.П. Социальные ресурсы и социальная политика на Урале в период Великой Отечественной войны. Челябинск, 2007. С. 91; ОГАЧО. Ф.Р–274. Оп. 3. Д. 63. Л. 23-24.

    [41] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп. 42. Д. 21. Л. 25-28; Летопись Челябинской области. Т. 3. 1941-1945. Челябинск, 2008. С. 380.

    [42] Лебина Н.Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: Контуры, символы, знаки. СПб., 2006. С. 13-15.

    [43] Подробнее см.: Попов В.П. Причины сокращения численности населения РСФСР после Великой Отечественной войны // Социс. 1994. № 10. С. 81, 86; Корнилов Г.Е. Уральское село и война: Проблемы демографического развития. Екатеринбург, 1993. С. 64-68.

    [44] См., напр.: Чайко Е.А. К вопросу рождаемости на Южном Урале в предвоенные и военные годы // Война. Культура. Победа. Часть II. Челябинск, 2005. С. 122-126.

    [45] Кукулин И. Регулирование боли (Предварительные заметки о трансформации травматического опыта Великой Отечественной/Второй мировой войны в русской литературе 1940-1970-х годов // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. 2005. № 2-3 (40-41). С. 327.

    [46] См.: Палецких Н.П. Социальная политика на Урале в период Великой Отечественной войны. Челябинск, 1995. С. 145.

    [47] Тогда была война…1941-1945. Челябинск, 2005. С. 96.

    [48] ОГАЧО. Ф.Р-274. Оп.3. Д.63. Л.28; Ф.П-970. Оп.1. Д.31. Л.24-25.

    [49] ОГАЧО. Ф.Р-485. Оп.15. Д.49. Л.216; Ф.Р-274. Оп. 3. Д.1531. Л. 43.

    [50] См., напр.: Лончинская Л.Я. Девиантное поведение населения Южного Урала в годы Великой Отечественной войны // Урал в стратегии второй мировой войны. Екатеринбург, 2000. С. 252-259; Она же. Нарушения общественного порядка в тылу как проявление отклоняющегося поведения // Урал в 1941-1945 годах: Экономика и культура военного времени. Челябинск, 2005. С. 109-121; Она же. Кражи в тылу как отражение морально-нравственного состояния населения в годы Великой Отечественной войны // Материалы научной конференции «Роль органов и войск государственной безопасности в достижении победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». Екатеринбург, 2005: ИППКС ФСБ России, 2005. С.97-105 и др.

    [51] Подробнее см.: Трифонов А.Н. Продовольственное положение на Урале накануне и в годы Великой отечественной войны (1938-1945). Екатеринбург, 1993; Палецких Н.П. Социальные ресурсы и социальная политика на Урале в период Великой Отечественной войны. Челябинск, 2007. С.6-68 и др.

    [52] Летопись Челябинского тракторного. М., 1972. С. 312.

    [53] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп. 7, Д. 51. Л. 3-4; Оп. 8. Д. 30. Л. 6.

    [54] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп.9. Д.119. Л. 29-30.

    [55] По постановлению СНК РСФСР от 3 октября 1942 г. учащимся городских и поселковых школ полагалось выдавать на завтрак по 50 г хлеба и 10 г сахара или кондитерских изделий без зачета продуктовых карточек – См.: Народное образование: Основные постановления, приказы и инструкции. М., 1948. С. 246.

    [56] Цит. по: Павленко В.Д., Павленко Г.К. Огненный рубеж фронта и тыла. Челябинск, 2005. С. 222.

    [57] Кузница инженерных кадров. Челябинск, 2006. С. 67-68.

    [58] ОГАЧО. Ф.П-92. Оп. 5. Д. 122. Л. 105-106.

    [59] См., напр.: Гольдштейн Я.Е. Откровенно говоря. Челябинск, 1995. С.134-135.

    [60] ОГАЧО. Ф.П-288. Оп. 7. Д. 125. Л. 37, 38; Д. 143. Л.50.

    [61] Цит. по: Меньшикова М.А. Санитарный щит. Челябинск, 1996. С. 10.

    [62] Утехин И.В. Очерки коммунального быта. М., 2004. С.209.

    [63] Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992. С. 115.